Окт. 22, 2011

Водь

Русский репортер (Москва)
№ 40 от 12.10.10


Яна Романова
Водь


Их осталось совсем мало, человек пятнадцать. Эти бабушки и дедушки, живущие в Ленинградской области, хранят традиции одного из исчезающих народов — это водь (или вожане). Вполне возможно, лет через десять о его существовании будут напоминать лишь отчеты этнографов и лингвистов, да еще фотографии, сделанные для «Русского репортера».

Когда-то водь (другие варианты названия: вожане, вадьялайн, ваддялайзет) были многочисленным народом, населявшим территорию от побережья Финского залива до Чудского озера. Их не раз переселяли, они ассимилировались с русскими, финнами и эстонцами, и уже к 1917 году их осталось не больше тысячи.

Во время Второй мировой войны вожане, жившие в районе Усть-Луги, были депортированы в Финляндию. Никто из них толком не знает, почему это произошло. «Может быть, нас выкупили финны, как родственный народ?» — предполагают они. В чужой стране к ним относились хорошо, но ровно через год вся водь потянулась на родину. А там их уже ждал приказ партии, прозванный в народе «24 часа»: ровно сутки давались на то, чтобы собрать все вещи и уехать в Ярославскую область и еще дальше — по подозрению в шпионаже.

Вернуться они смогли только после смерти Сталина. Но и после возвращения практически все вокруг относились к депортированным как к врагам народа, поэтому по-водски говорили только дома, а в школе детям разрешали общаться исключительно на русском и советовали не афишировать свою национальность.

Начинало казаться, что этот народ исчез совсем. Но во время переписи 2002 года водью назвали себя 73 человека, правда, большая часть жила в городах, где национальные традиции быстро забываются. Сейчас их хранят от силы пятнадцать человек, живущих в деревнях Лужицы и Краколье Кингисеппского района Ленинградской области.

«По проекту строительства Усть-Лужского порта в Кингисеппском районе должны исчезнуть две деревни: Краколье и Лужицы. Однако это последние населенные пункты, где компактно проживает водь, внесенная в список коренных малочисленных народов РФ Водский язык является одним из самых миноритарных языков РФ, он внесен в Красную книгу языков», — писал в обращении к министру экономического развития директор Института языкознания РАН профессор Виноградов.

Пока деревни не трогают. Но жители уже видели планы по сносу и считают, что это дело не заставит себя долго ждать.

— Мы генетически запуганы, — говорит Сергей Ефимов, вожанин по происхождению, один из самых молодых носителей языка. Они с женой Татьяной на свои деньги создали два музея водской культуры, в которые собрали предметы быта, костюмы, орудия труда, тексты, архивы с фотографиями. Первый музей сгорел, когда они уезжали в отпуск, второй — когда гостили у Татьяниных родителей в другом районе.

Вместе с музеями сгорел большой архив фотографий, сделанных в начале XX века. Красивые люди, позирующие на них, — бабушки и дедушки, братья и сестры, мамы и папы тех, кто сейчас еще понимает и думает по-водски и умеет вязать варежки с клюквенным узором.

В нашем фотографическом проекте нынешние вожане позируют на светлом фоне, так же как когда-то их родня на сгоревших фотокарточках. Они держат в руках вещи своих родителей, которые напоминают им о том, кто они такие.

В октябре 2010 года пройдет новая перепись населения. Пожилые вожане неохотно отвечают на вопрос, кем себя запишут. Одни говорят: пусть будет как в паспорте, что теперь изменишь? «Как в паспорте» — это значит русский. Другие с иронией в голосе отвечают, что запишутся вожанами: «теперь ведь можно». И есть совсем немного самых-самых молодых — детей, внуков, — которые говорят: «Конечно я вожанин. Потому что это моя история, мои предки, это моя суть и всегда ей останется».

Таисия Александровна Михайлова (1934 г. р., д. Лужицы)
Я местная, и муж здешний, и мама. Только папа с Украины. Папе всегда не нравилось, что мама с бабушкой говорили на водском, поэтому при нем они старались по-русски. Так мы и выучились обоим языкам. Сейчас еще помню язык, хотя что-то уже забывается.

Нашу семью тоже, как и всех, депортировали. Сначала мы в Финляндии по лагерям мотались, а потом папа на работу устроился, у нас даже свой домик появился. Для советской власти мы все, финно-угорские народы, были враги народа, поэтому после возвращения было очень трудно жить.

Сейчас местных в деревне осталось очень мало: порт в километре от деревни, а там еще какие-то радиационные контейнеры, еще какой-то сжиженный газ. Тут ни рыбы, ни леса — уже ничего нет. Мы еще доживаем, а нашим детям тут делать уже нечего.

Себя я в переписи запишу русской, хотя по происхождению я вожанка. Мы уже никому не доверяем. Ведь сейчас одна власть, а скоро может быть другая, и кто знает, не повторится ли все это снова.

Зоя Васильевна Чернышева (1932 г. р., д. Лужицы)
У меня осталась мамина пряжа ручной работы. Она вязала носки, варежки, кофты, да все подряд! Посмотрите, какая нить: идеально ровная, тоненькая, да еще и двойная. Это — последнее, что от нее осталось мне, всего остального давно уже нет.

Водь — это что-то между финнами и эстонцами, я так считаю. По характеру горячие, особенно мужчины, правда, и женщины им не уступали.

В нашей семье было двое детей. Но это только потому, что отец рано умер. Бабушка Кристина у нас вообще по-русски не знала ничего. Папа с мамой между собой постоянно по-водски общались, а у нее другой выговор был, ижорский, наверное. Язык я еще помню, но очень плохо.

Нашу семью депортировали, а когда Сталин умер, отец сказал: «Возвращаемся. Только на свой фундамент». Сколько ему ни обещали лучшей жизни и привилегий, он все равно говорил: «Хоть повешусь, но на своей березе». Так домой охота было!

Перед отъездом мы закопали в бане и в огороде все самое ценное: посуду, утварь. Правда, когда вернулись, нашли не все, конечно, но кое-что осталось.

Я многие слова забываю уже, да и все это уже в прошлом. Запишусь, наверное, русской. Так у меня в паспорте записано. А то мало ли.

Татьяна Константиновна Наумова (1941 г. р., д. Лужицы)
Этот дом — самый-самый старый в деревне. Когда его построили, никто не помнит уже. Мама моя родилась в 1915 году, так он еще до ее рождения и до бабушки стоял тут.

Эта деревня, Лужицы, раньше целиком была водская, и все были друг другу родственники. Вот ты сено не успеешь убрать — так тебе вся деревня помогать придет, настолько народ дружный был. И семьи были большие, у вожан и представить только одного ребенка в семье невозможно. Обычно шесть, а то и одиннадцать! И у каждой семьи был свой домовый знак, который наносили на все — на дома, на предметы одежды, кухонную утварь, дрова, сети.

Конечно, во время войны нас, как и всю деревню, депортировали в Финляндию. Хозяйка, у которой мы жили, была очень приветливая и радушная и даже работать нам не разрешала, все приговаривала: «Вы лучше отдыхайте, столько наработались, столько натерпелись!» Но как только разрешили вернуться домой, мама сразу нас под руки — и сюда. Хозяйка очень плакала, говорила, что бессмысленно ехать в нищету и неизвестность. А вернулись мы совсем не туда, откуда уехали. В нашем доме поселились неизвестные люди, и мы их долго прогоняли.

Теперь, конечно, я только вожанкой запишусь, даже речи не может быть ни о чем другом.

Зинаида Андреевна Савельева (1938 г. р., д. Краколье)
Вот это полотенце — единственное, что мне осталось от мамы, которая умерла после моих родов. Она сама ткала его. Рубашка, сшитая вручную, принадлежит моей тете, которая меня воспитывала.

На месте моего дома раньше была церковь, это было самое высокое место в деревне. Но до того, как мы тут поселились, пришлось еще очень много скитаться. Я в семи школах училась. Сначала мы были депортированы в Финляндию, потом попали в Новгородскую область, потом ненадолго вернулись сюда, но нас опять выслали, поехали в Эстонию. Только после смерти Сталина нас пустили на родину, и тут я уже окончила 9-й и 10-й классы. В семье у нас все говорили по-водски, а это язык, близкий и финскому, и эстонскому, поэтому я очень легко выучила эти языки.

Водь — очень трудолюбивый народ, работали от зари до зари. Помню, каждое лето — сенокос, прополка, огороды… Лениться некогда было. Все православные и очень верующие. А еще очень гордые. Помню, у моей бабушки был такой тяжелый взгляд, что ее даже немцы боялись.

В переписи я, конечно, хочу написать, что я вожанка. Потому что нас и так уже очень мало осталось, это же наши корни, их нельзя выбросить вот так запросто. Люди в нашем возрасте уже никому не верят, но я думаю, что уже хватит бояться.

Александр Иванович Борисов (1931 г. р., д. Краколье)
Я вожанин по происхождению, но для меня нет в вожанах никаких особенностей. Раньше про нас вообще не говорили, было не принято после войны показывать, что ты не русский: если кто услышит водскую речь — могли и из страны выслать. Потом, гораздо позже, начались лингвистические экспедиции. Чаще всего приезжают к нам эстонцы из университета в Тарту, они многое сделали, чтобы про нас начали открыто говорить.

В нашей семье дома все говорили по-водски, а вот в школе ни в коем случае нельзя было, только на русском.

Родители наши ловили рыбу, это был основной промысел, и, конечно, сельским хозяйством занимались. Вот этот предмет у меня в руках — деталь от оглобли, я уже и сам не помню, как она правильно называется по-нашему. С ее помощью можно было регулировать размеры ремней. Сейчас уже такими не пользуются, да и сельским хозяйством больше никто не занимается.

Сестры мои и мать много ткали. Для этого мы сами выращивали лен, обрабатывали его, делали пряжу. А еще у нас на праздники отец пиво варил сам, для чего выращивал ячмень. Эх, пиво было черное, плескалось в больших капустных бочках, которые на трех деревянных ножках стояли! Такого пива сейчас уже никто не сварит.

Николай Федорович Нестеров (1921 г. р., д. Лужицы)
Нестеровы — очень древний водский род, раньше мы были известными кантелистами. Это инструмент такой музыкальный. Мой отец, Федор, был на все руки мастер: хоть дома строить, хоть сапоги шить, хоть рыбу ловить — все мог. Но основное наше занятие испокон веков была рыбалка. Вот эти деревянные линейки называются «чапиу», они нужны для плетения больших рыболовецких сетей, в основном подледных. Ведь их же надо было глубоко погружать и тянуть на большое расстояние. Но плели в основном женщины, сестры мои. А мужчинам некогда было — столько работы.

Война все снесла, ничего не осталось. Я ушел на фронт воевать и в первые же месяцы войны попал в плен и до конца боевых действий был в концлагере. И только потом уже вернулся на свою землю. Но вы же представляете, что это такое? Во-первых, водь — это не русский, а во-вторых, после немецкого плена за мной окончательно закрепилось клеймо врага народа. Пришлось уехать. Так всю жизнь и прожил вдали от дома. Сейчас вот только сюда приезжаем, да и то ненадолго. Но приезжать сюда очень важно, ведь это мой дом. Язык наш, водский, еще помню, но в переписи запишусь русским. Так у меня в паспорте написано, пусть не будет у них расхождений.

Нина Александровна Ленивенко (1935 г. р., п. Ленрыба)
В семье нашей кроме меня было пятеро детей. Отец нас никогда не обижал, всегда говорил матери: «Паша, ты накажи их, а я выйду». Он работал на скотобойне, а мама с нами сидела, занималась хозяйством, ведь сколько всего посадить надо, кормов для скотины заготовить: у нас и коровы, и овцы, и куры были. Ни минутки у нее свободной не находилось. Дома раньше ткацкий станок стоял, и ткала она потрясающе — с водскими узорами, которые очень сложно повторить. Я так и не научилась, к сожалению.

В семье у нас говорили только по-водски. Мы бы и русского не знали, если бы не лесопильный завод, который находился тогда неподалеку: там от русских рабочих мы, дети, быстро научились. А мама моя так до старости и говорила с ошибками.

Во время войны всю деревню депортировали в Финляндию, а вернулись мы к разбитому корыту. Здесь нас все почитали за врагов народа, тут уже жили русские, и по-водски говорить строго запрещалось, иначе бы точно выслали снова.

Вожане вообще очень вспыльчивый народ, морды у нас красные, волосы белые, а глаза голубые. Так про нас говорили. Но пришлось эту вспыльчивость попридержать.

Из вещей только эта фотография у меня есть. Папа и мама на ней красивые такие — залюбуешься. Она напоминает мне о том, кто я есть.

Иван Григорьевич Георгиев (1928 г. р., д. Лужицы)
Вот эта вещь нужна для рыбалки. Когда гонят жердь из лунки в лунку зимой, сзади нее идет веревка, вот этим крючком ее захватывают, а другим концом гонят жердь. У нее ручка должна быть кривая, чтобы можно было с полуметра жердь захватить подо льдом. Но она деревянная была и уже сгнила. Я сам бывший жердегон и этим приспособлением очень часто пользовался. Весь наш род испокон веков занимался рыбалкой. Вожане вообще раньше очень много рыбачили, круглый год проводили за этим занятием. Сельского хозяйства было очень мало, это уже после войны, когда появились колхозы, начало развиваться земледелие. А сейчас мало того, что рыбы нет, так ведь и рыбаков от силы человек десять наберется. Сам я в море проработал двадцать семь лет…

У наших родителей было девять человек детей. А остался я один. Дома мы, конечно, говорили по-водски. А наша соседка была из другой деревни, и говор у нее совсем другой, но понимали мы друг друга очень хорошо.

Водский язык — это культура моих прадедов. Конечно, многое изменилось с тех пор, язык тоже поменялся, он уже забывается, так как говорить на нем не с кем, только с лингвистами, которые приезжают исследовать нашу речь.

Карина, Марина, Даша, Маша и Алиса (1996, 1997 и 1998 гг. р., д. Краколье)
Костюмы мы стараемся шить сами, но нам помогают родители. Мы все вообще-то из разных мест. У кого-то есть водские корни, а кто-то приехал совсем из других мест.

Поза, в которой мы стоим, — традиционная для водских женщин. Они были очень гордые.

Наш ансамбль «Линнут» занимается не только песнями, мы еще танцуем, изучаем народные традиции. Что-то рассказывает Марина Александровна, наша учительница, что-то мы узнаем от местных жителей.

У вожан вся женская одежда делилась на пять категорий: совсем юная девушка, та, что готовится к замужеству, замужняя, старшего возраста и совсем уже пожилая. Вот у нас костюмы замужних девушек. Им отрезали косы и надевали головные уборы, потому что однажды одна вожанка задушила своего мужа косой. Чтобы такого больше не случилось, это сделали традицией.

Мы очень часто ездим на гастроли. Мало кто понимает, о чем мы поем на водском, но во время выступлений мы всегда переводим обычную речь, иногда рассказываем краткое содержание песни. А в ближайших деревнях некоторые пожилые люди нас отлично понимают.

Это увлечение параллельно всему остальному идет, но вообще-то водская культура мало связана с нашими дальнейшими планами.
Рейтинг: 0